Открыть меню

Как разговаривать и договориться с подростком?

Наталья Лейкина с сыновьями

Недавно я принимала участие в онлайн-конференции «Дети! Новое поколение». Мое выступление было посвящено подросткам -как разговаривать и договариваться с подростком, какие есть способы и методы общения со своими, уже подросшими детьми.

В формате интервью мы обсудили эту тему с Павлом Осадчим, организатором конференции, автором и ведущим трансформационных игр, мотивационным тренером, коучем.

Делюсь с вами текстовым вариантом нашей беседы.

*******

Павел: Сегодня мы с Натальей поговорим о способах и методах разговаривать и договариваться с подростками. Родители подростков знают, что в этом возрасте с детьми становится всё тяжелее поддерживать контакт, начинаются какие-то противоречия и ссоры. Это уже не маленький ребёнок, который видит в своих родителях только положительные качества. У подростка появляется своё я, своё мнение обо всём.

При этом взаимоотношения с подростками — это неизбежно, потому что каждый маленький ребёнок вырастает. И каждый родитель сталкивается с тем, что его крохотная лялечка с розовыми щёчками вдруг выросла. Но стала ещё не взрослым мужчиной или женщиной, а подростком с кучей каких-то проблем и особенностей. Этого подростка тяжело понимать, трудно находить с ним общий язык.

С одной стороны, родители понимают, что он растёт и становится самостоятельной, взрослой личностью. А с другой стороны, родителям в своём ребёнке хочется видеть маленького. Это тоже создаёт проблемы. Наверняка всем, у кого есть дети, это знакомо.

Наташа, большое спасибо, что согласилась раскрыть свой профессиональный взгляд на эту интересную тему. Так как же можно договариваться с детьми, сохраняя отношения и доверие?

Наталья: Да, подростки — тема для родителей очень горячая. У меня самой есть подросток — старшему сыну сейчас 14 лет. В моей работе так интересно складывается, что ко мне приходят дети с возрастом моих детей. Раньше ко мне с подростками почти не обращались. Но вот у меня появился собственный подросток, и это словно поле работает — значит, я уже готова. Сейчас действительно в работе очень много подростков. И я поняла, что очень люблю с ними работать.

Когда приходят родители детей помладше, часто звучит: «Если сейчас с ним так сложно, то что же будет в подростковом возрасте?» Для многих родителей подростковый возраст — непонятный, пугающий, и они к нему готовятся заранее.

Павел: Готовятся с негативным подтекстом?

Наталья: Да. Все возникающие сложности переносятся на подростковый возраст, и становится очень страшно уже сейчас.

Конечно, в подростковом возрасте всё очень сильно меняется у самих детей. Я это наблюдаю прямо у себя в кабинете. Приходит ребёнок, и буквально через пару месяцев с ним начинают происходить такие трансформации, за которыми он не успевает. Он сам не понимает, что с ним происходит, а родители уж тем более.

Фактически подготовка к подростковому возрасту начинается с кризиса трёх лет. То есть три года — это «репетиция» подросткового возраста. Потому что и подростковый период, и кризис трёх лет — это яркая сепарация.

В общем-то, дети не становятся «вдруг» какими-то другими в подростковом возрасте — они меняются на протяжении всего времени. Вот так не бывает, что была лялечка и вдруг это подросток. Есть длительный период, когда ребёнок меняется. И секрет в том, что мы учимся с ним договариваться уже вот в этом трёхлетнем возрасте.

Павел: Хочу уточнить. «Вдруг» — это бывает именно осознание у родителей. Я и по себе знаю, и от других, что однажды ты замечаешь что-то в своём ребёнке и понимаешь, что он вырос, что это уже взрослый человек. Такое вот иногда запоздалое осознание.

Наталья: Паша, ты говоришь: «Он вдруг вырос», — и это действительно так. Но ещё подростковый возраст — это очень сильный регресс у ребёнка. Это возраст, когда словно открывается некое окно возможностей перепрожить то, что было, скажем, не совсем гладко в его взрослении. Это возможность разобраться с дефицитами, которые возникли на протяжении дошкольного и школьного возраста. Это возможность вообще добрать то, что недополучил.

Это непростая ситуация. Мы видим уже действительно взрослого человека, который пытается отстаивать своё мнение, сопротивляться, сепарироваться, отдаляться, уходить в свои компании, иметь своих кумиров. Но при этом нуждающегося, как ребёнок, в поддержке и присутствии взрослого.

Здесь сложности возникают у тех родителей, которые сами свой подростковый возраст не до конца прожили. И второй момент, если у родителей есть травма брошенности — когда родитель чувствует, что он обесценен, и сепарация становится болезненной. И чем больше такой родитель будет удерживать свой авторитет, настаивать, пользоваться какими-то инструментами контроля и давления, которые он использовал раньше, тем больше он получит отдаление, обесценивание и закрытость подростка.

Есть такое понятие в психологии, как «защитное отчуждение» Оно может быть и у взрослого. Но в данном случае — это когда ребёнку «всё равно», этакий пофигизм. Что ещё больше ранит родителя, он неверно это интерпретирует — проявляет агрессию, пытаясь «достучаться», контролирует. В результате растёт напряжение, накапливается непонимание.

Родителям важно прожить этот довольно долгий период конструктивно и перестроиться по отношению к своему взрослеющему ребёнку, который уже не ребёнок, но ещё и не взрослый.

Сейчас считается, что подростковый период начинается в 10–11 лет и заканчивается в 22–24 года. Это целая эпоха, просто огромная, внутри которой есть свои нюансы в каждом возрасте. Это действительно большой-большой промежуток жизни. И родители начинают здесь качаться на качелях-либо жёстко контролируют, либо всё пускают на самотёк и сами отстраняются от ребёнка. И то и другое не приводит к взаимопониманию. Поэтому чтобы подготовиться и к подростковому возрасту, нужна поддержка самим родителям.

Павел: Интересно. Про это же фактически никогда не говорится — что самим родителям нужна поддержка. А она действительно нужна. Потому что когда в доме, в семье происходят все эти эмоциональные цунами, просто хочется сбежать на другую планету.

Наталья: Да. Потому что родитель сам не выдерживает. Он не знает, что с этим делать. Потому что в этом возрасте возникает мысль о суициде — это частая история у благополучных детей. Возникает мысль, находятся разные записки, повышается уровень агрессивности, отстаивания.

Родителям бывает очень сложно слушать. А в этом возрасте подростки очень нуждаются, чтобы их слушали. Просто слушали их рассуждения о жизни. Потому что они сейчас начинают формировать своё мировоззрение, своё видение. И для родителя с опытом, понятно, это: «Ну, дорогой, да, да, да… Но, знаешь, всё по-другому устроено. Я тебя сейчас научу, я тебе скажу…»

Даже мне очень сложно. Я тоже себя иногда ловлю на мысли, что мне хочется сына взять и в свой возраст подтянуть, сказать ему: «Да, но это так наивно…» Однако это действительно важно: слушать ребёнка, даже в какую-то дискуссию вступать. Подросткам важно от чего-то отталкиваться.

Вот для того, чтобы родитель смог даже просто слышать своего ребёнка, нужно, чтобы кто-то послушал родителя. Поэтому когда работаешь с ребёнком, параллельно работаешь с родителем.

Родители детей младших возрастов обычно немножко отстранены. Ты им говоришь, что у нас обязательны родительские встречи, а они: «Вот мы привели ребёнка. Вы нам сделайте, чтобы было хорошо, но мы не участвуем».

А родители подростков часто сами запрашивают сессии для того, чтобы поговорить и себя немножко «сконтейнировать». Есть такое понятие в психологии, как контейнирование того, что со мной происходит — т. е. найти пространство и человека, который всё это может выдержать, переварить и помочь осмыслить. И когда родителю даёшь такую поддержку, он идёт и даёт эту поддержку своему подростку.

У родителя появляется внутреннее пространство, чтобы вместить процессы, что происходят с подростком. И у самого взрослого всплывает что-то из своей истории. Он опять приходит к психологу. Мы это всё вместе перевариваем, и опять родитель готов дальше жить с подростком.

Павел: Мне кажется, это ключевая вещь, очень важная. Но к сожалению, в нашей культуре это пока что совершенно не принято. Есть же такое мнение, что пойти к психологу, допустим, родителю подростка — значит признать, что в его семье не всё ладно. А хотят видеть свою семью идеальной, транслировать во внешний мир «у нас всё хорошо, всё в порядке». А психолог — это признание какого-то факта несостоятельности родительства, несовершенства. К нему идут, когда уже просто труба, когда уже нет других вариантов, чтобы не пойти. Но всё же доводят до этого состояния. Хотя если пойти раньше, то, наверное, можно было бы быстрее и легче разрулить многие ситуации?

Наталья: Конечно! Сейчас у нас постепенно повышается психологическая грамотность и психологическая культура. Постепенно. И знаешь, сейчас сами подростки интересно так говорят: «Вот раньше, если кто-то ходил к психологу, то это скрывалось в классе. Ну, казалось, что с тобой что-то не то. А сейчас если ты не ходишь к психологу, это значит, что с тобой что-то не то — все ходят к психологу».

Павел: Все подростки сейчас ходят к психологу?

Наталья: Да. У меня бывают в работе семьи, которые ходят к семейному психологу — у каждого личная терапия, и ещё они водят ребёнка к детскому психологу. Семья полностью с поддержкой. Они себя там прорабатывают, улучшают и помогают.

Кстати, хочу сказать про идеальные семьи. По данным исследований, большинство поведенческих и психических проблем возникает в тех семьях, которые стараются быть идеальными, но сами они неживые. Ребёнку, чтобы в этом выжить, надо выдавать какие-то симптомы. Потому что идеал — это какая-то мёртвая система, она неподвижная, там нет места жизни. Поэтому стараться быть идеальными — это вредит психическому здоровью и семьи, и каждого отдельного члена семьи.

Мы постепенно идём к пониманию необходимости психологов.

Я 20 лет назад начинала свою учёбу и выбирала профессию. Меня спрашивали, где же я буду работать. И действительно, тогда было очень даже непросто найти психотерапевта. А мне нужен был психотерапевт, потому что любому психологу нужно иметь собственный опыт психотерапии.

Сейчас же такое разнообразие, очень много классных, профессиональных психологов, потому что эта профессия востребована.

Наверное, это будет как, например, с лечением зубов моим детям. Мы довели до того, что теперь нужна операция. А если бы пошли раньше, для профилактики, этого бы не случилось. Вот и с походами к психологу будет так.

В глубокой древности и с медициной обстояло дело не очень хорошо. Лечили пиявками, кровопускание, и всё. Постепенно же медицина заняла достойное место. Думаю, что это будущее психологии — профилактика каких-то психологических проблем, такая гигиена.

Павел: Хорошо. Вернёмся к нашей теме о способах и методах, как договориться с подростком. Важно раскрыть и само понятие, что значит «договариваться с подростком»? До сих пор ещё сильна модель, когда родитель сказал, а ребёнок должен слушать. Для многих семей, возможно, не существует термин «договариваться». Давай попробуем его раскрыть, потом уже о методах поговорим.

Наталья: Если прямо отвечать на вопрос «Как договариваться?», ответ будет — никак. С подростками, с нашей взрослой точки зрения, невозможно договориться. То есть мы обычно понимаем, что если нам что-то нужно от подростка, то мы ему сказали, а он сделал.

Павел: И это так называемая «договорённость»?

Наталья: Да, как бы она. И тут всё зависит от того, как выстроены отношения в семье, как привычно. Обычно подросток может говорить: «Да, да. Ну, типа я договорился, услышал», — но при этом пассивно сопротивляться и делать не будет. А это не про «договориться», конечно, это игра в одни ворота. Родитель здесь в позиции «сверху», когда «я сказал, как авторитет, а ты должен послушаться и сделать».

Причём родители часто путают просьбы и требования. Просьба — та форма, от которой можно отказаться. А требование — это когда невозможно отказаться.

Вот родитель говорит: «Он не выполняет мои просьбы». Но выясняется, что по факту родитель требует. И ребёнок при этом тоже чувствует, что у него выбора нет.

И если мы говорим про «договориться» — этот навык не у всех есть. В семьях коммуникация бывает нарушенная, и это основа разных проблем в отношениях. Чтобы строить отношения, нужно уметь коммуницировать. А чтобы уметь, нужно учиться общению, потому что это не дано нам с рождения и автоматически не получается.

Дети учатся коммуницировать прежде всего у своих родителей, ведь большую часть времени ребёнок всё-таки проводит в семье. Если у родителей этого навыка нет, то им сложно откуда-то его подсмотреть.

Родителю важно разобраться для себя, как он понимает, что такое просьба и что такое требование. Не выдаёт ли он одно за другое. Это мы сейчас даже не про подростков говорим, а про любой возраст. По большому счёту мы учимся договариваться с маленького возраста.

Это не происходит вдруг: вот мы управляли ребёнком, а вот надо с ним договариваться. Нет. Природа задумала так, что мы осваиваем этот навык постепенно. И хорошо, если к подростковому возрасту мы его освоим.

А доверие… Нам, нашей культуре очень не хватает доверия к жизненным процессам. У нас вообще очень много страхов. Глубинно в этом лежит страх бытия, страх жизни. И если мы это доверие вернём в свою жизнь, к своим жизненным процессам, то нам легче будет доверять процессам, которые происходят с подростком. Мы к ним будем более открыты.

Ведь эти просьбы в виде требования — они же не просто так возникают, а из потребности удержать и контролировать. Иначе страшно. В детстве есть подобный период, называется «период всемогущества», и хорошо, когда ребёнок из него вырастает.

Павел: Что означает «период всемогущества»?

Наталья: Период всемогущества у ребёнка, когда: «Я могу всё, я управляю мамой, папой, любыми процессами». Потом ребёнок это переносит на родителей: «Мои родители всемогущи. Родители как боги — они управляют всеми процессами». Но постепенно ребёнок приходит к пониманию, что никто не всемогущ: «Бывают обстоятельства, когда я не могу что-то сделать».

Это две стратегии взаимодействия с миром. Первая: могу преобразовать мир, что-то сделать. И другая стратегия — это приспособиться к тому, что я изменить не могу, т. е. принятие.

Но можно застрять в стратегии всемогущества, когда родитель путает влияние и контроль. Перед ним уже отдельная личность со своим мнением, своими желаниями, особенностями и эмоциями, со своей судьбой, в конце концов. А родитель пытается играть в эти игры управления и контроля. Это вовсе не та основа, на какой можно договариваться.

Здесь есть сложность, с которой мы начали. Перед нами вроде как взрослый человек. Ну, подросток действительно иногда уже выше мамы и папы. Размер ноги 43-й, сформировалась фигура. С одной стороны, это уже прямо по-взрослому выглядящие личности. Но с другой стороны, это очень незрелый мозг, очень незрелая гормональная система, это быстро сменяющиеся состояния, с которыми сам подросток не понимает, что делать.

Плюс у нас в обществе, к сожалению, отсутствует сейчас некая инициация в подростково-взрослый возраст, когда ребёнку очень хочется уже быть не ребёнком, а иметь какую-то зону ответственности, за что-то отвечать, где-то реализовываться. Но от него требуют только учёбу. А с учёбой он в этот период с трудом справляется, потому что у него нарушается восприятие причинно-следственных связей в силу гормональных изменений. Он не может планировать и отвечать за это планирование, теряется во времени, у него снижены интеллектуальные способности. Но от него требуют только это очень узкое направление, где он может хоть как-то реализоваться. А именно в учёбе у него сейчас будет провал.

Вот приходят ко мне дети и говорят: «В том году я ещё справлялся с учёбой, в этом году у меня одни двойки, я не знаю, что делать. Меня родители спрашивают: „Ты чего? Тебе репетиторов нанять? Ещё что-то?“ Да, мне наняли репетиторов, а я не могу включиться».

Так что прежде чем договариваться, нужно понимать, с кем мы договариваемся и что происходит с человеком в этом возрасте. И это тоже про поддержку, которая очень нужна родителям подростка. Иначе мы словно не имеем дорожной карты и не знаем, куда движемся. Потому что мы можем подталкивать ребёнка из каких-то наших представлений — толкать его не туда и в этом запутываться, и терять остатки доверия и возможностей.

Перейдём к методам. Первое — очень важно научиться слушать. Для начала просто слушать, что говорят нам дети и подростки. Они делают эти попытки быть услышанными.

Подросток устроен очень интересно. Утром и днём он такой деловой, отстранённый, весь в своих делах: школа, друзья, игры и т. д. Но как только наступает поздний вечер, ребёнок немного регрессирует, размягчается — у него есть возможность перестать быть взрослым. Он может расслабиться, побыть таким, какой есть.

Это очень хороший момент, когда с подростком можно поговорить. Можно дать ему телесный контакт, чего подросток не очень любит, когда это при ком-то или не вовремя. Можно дать ему свою заботу и поддержку. И это та база, на которой можно что-то строить, как-то договариваться. И прежде чем договариваться, важно проверить: а не сделались ли у нас отношения таким функциональными, когда поел, уроки сделал, у тебя всё нормально — и всё.

В этом возрасте детям очень интересно и важно общаться с мамой и папой на тему: «А как ты проживал подростковый возраст? А как это у тебя было?» Это даёт возможность и родителю как-то настроиться, слезть ненадолго со своего пьедестала.

Павел: Спуститься на тот же уровень, вспомнить, что ты был таким же?

Наталья: Да. Причём нас всё равно с него сбросят, с этого пьедестала. Лучше сойти самим, потому что будет не так больно. И вспомнить.

Потому что это период экспериментов. Экспериментов порой действительно опасных — они лазают на крыши, курят какую-нибудь дрянь, ещё и пьют. Они экспериментируют сексуально.

И если коснуться темы секса, здесь, несмотря на то, что подростки уже всё знают и у многих начинается ранняя половая жизнь, они часто как котята — если сексуальное воспитание в принципе отсутствует, пока это не принято или не разрешено. И единственный, кто может в этом помочь, это родитель, потому что ни учителя, ни другие сторонние лица в этом не могут принимать участие — у нас это уголовно наказуемо.

Это ещё одна отдельная тема, где ребёнок нуждается в этой самой поддержке. И он готов про это говорить, только если готов родитель.

В этот период часто происходят очень близкие контакты с ребёнком своего пола — т. е. другом своего пола. Сейчас, на фоне страха родителей о другой ориентации — это может очень пугать и разрушать доверие в отношениях.

А это связано всего лишь с тем, что детям легче сепарироваться через такую дружескую близость. Она может быть слегка эротически окрашена. Но это не про то, что «я другой ориентации», это про то, что «мне легче сейчас иметь такие отношения, чтобы сепарироваться от семьи». То есть «я не могу совсем без близких отношений, но прежде чем строить близкие отношения с человеком другого пола, мне важен такой переход».

Часто такие очень-очень нежные и близкие отношения могут быть среди девочек. Там может не быть секса, а может быть. Но это такие эксперименты. С мальчиками немножко сложнее. Но и у них тоже есть эта нежная дружба.

Хорошо, если родитель это знает — узнал от психолога или сам где-то прочил. Тогда родитель понимает, что с его ребёнком происходит, сам это выдерживает и даёт этим поддержку ребёнку. Это формирует доверие к своему родителю у подростка и даёт ему возможность открываться.

Признаюсь, я кайфую от возраста подростков, потому что это очень интересные люди. Они очень интересно рассуждают, очень живые. И не безразличные, а очень эмпатичны.

Вот мой личный материнский опыт. Мне было непросто с моим старшим сыном до подросткового возраста, а теперь у нас с ним очень хорошие, близкие отношения. Сейчас он эмпатичный, откликающийся, интересующийся. И мне понятно: всё это возникает благодаря тому, что я даю ему пространство безопасности, чтобы он мог раскрываться. Да, бывают конфликты, какие-то там ссоры — всё это так. Но когда ты понимаешь, что вообще проживает подросток, понимаешь его ограничения, то легче дать ему поддержку и легче с ним договариваться.

Известная тема у подростков: они начинают жить ночью, поздно ложиться, поздно вставать, и вообще их режим очень изменяется. Это тоже зона тревоги.

И здесь, может быть, помочь даже медикаментозно. У нас был период, когда мы пользовались мелатонином для того, чтобы хоть как-то заснуть. Потому что гормоны шпарят, ребёнок не может ничего с собой сделать, а утром нужно вставать. Где-то нужно дать расслабляющие массажи, помочь принять ванны.

Дело в том, что ребёнку очень сложно и обращаться с тем, что с ним происходит, и заботиться о себе. Вот если родитель это даёт, то это ещё одна очень хорошая основа для доверия, для возможности договориться. Потому что у детей в этом возрасте уже хорошо говорящая совесть.

И вот, кстати, интересный момент: подростки очень сильно перегружены виной. Они с ней часто не справляются. А у родителей один из способов регуляции поведения подростка — это его обвинить.

Павел: Управление чувством вины?

Наталья: Да. Если обвинять — это как бы накрывает и закрывает ребёнка. Если сложно договариваться с подростком, значит, ваши отношения чем-то перегружены.

Мы всегда начинаем работу с родителя. Потому что родитель является ведущим в этой паре. Как бы там подросток ни хорохорился, как бы ни говорил, что ему никто не нужен и что он сам — всё равно он очень нуждается в поддержке. В подростковом возрасте — особенно.

Поэтому здесь мы опять возвращаемся к тому, что первое — это слушать. Второе — это слышать. Но и первое — это уже хорошо.

В любой коммуникации ведь как? Если кто-то чем-то заполнен и переполнен, то пока ему не дать пространство как-то это расположить, выговориться, он не готов вообще ни к чему.

Павел: Воспринимать информацию он не в состоянии?

Наталья: Да. Дело в том, что наша психика устроена так же, как желудок. Нашему желудку, если в него попадает еда, нужно время её переварить. А если мы едим, едим, едим, но не перевариваем — у нас заворот кишок, у нас токсины и т. д.

Вот и психика, она тоже что-то переваривает: события, реакцию на события и т. д. И ей тоже нужно время, если она чем-то переполнена, чтобы это переварить. Есть разные способы переваривания. Один из способов — рассказать другому. Не зря говорят: поделился, и стало легче.

Павел: Вроде как выгружаешь из себя это.

Наталья: Да, ты это выгружаешь, и классно, когда кто-то другой тебе помогает это переваривать, потому что порой не хватает «ферментов» — мы первый раз столкнулись с ситуацией, не знаем, что делать, растеряны, нам нужно ещё и эмоции свои переварить по поводу того, что случилось. Поэтому одна из задач родителей — это быть контейнером ребёнка. И это бывает иногда неприятно, потому что на нас буквально что-то сливают.

Павел: Да, сливают, наезжают, и прочие вещи. И автоматически возникает естественная неосознанная реакция — защититься.

Наталья: Да, очень правильные слова: автоматически, неосознанная. Чем выше у нас осознанность, тем лучше — это будут управляемые процессы. Нам же очень страшно, когда мы теряем управление.

Вот сейчас, например, мы первый раз столкнулись с лечением зубов. Я попала в такую ситуацию, когда не знала, что делать. Это растерянность и попытка найти хоть какую-то опору. Примерно то же самое может происходить, когда мы встречаемся с подростками — с тем, что с ними происходит.

Ещё здесь очень важно помнить, что когда дети рождаются, они практически полностью находятся в зоне нашего контроля, «под родителем». Конечно, у каждого малыша свои есть физиологические особенности, темперамент — это мы понимаем и подстраиваемся. Но в целом я могу контролировать маленького ребёнка. Например, я могу гарантировать, что поеду с ним в магазин, потому что знаю, как его собрать со мной в магазин. То есть у меня много контроля, много управления, а у ребёнка этого управления ещё нет.

Постепенно он растёт и развивается, выходит из-под нашего контроля и попадает в зону влияния. А это значит, что я могу только повлиять, но уже не могу гарантировать, что получу нужный результат.

Например, ребёнок-подросток не хочет идти в школу. Что, как родитель, я могу сделать? Я могу выяснить, происходит ли что-то в классе, например, буллинг, или в отношениях с преподавателем, или это снижение интеллектуальных способностей.

Вот звонит учитель родителю и говорит: «Почему ваш подросток не ходит в школу? Быстро надо что-то сделать. Проконтролируйте!» И родитель изо всех сил пытается выполнить указание учителя, но попадает в конфликт и невозможность этого. Потому что мы не можем гарантировать, что подросток пойдёт в школу. Мы на это можем только повлиять.

Если у нас всё-таки не получилось, нам приходится вторую стратегию применять — принять, что это сейчас невозможно. Но можно решить как-то по-другому, например, перевод в другую школу.

Поэтому очень важно и то, в какой стадии контакта с миром находится взрослый. Умеет ли он приспосабливаться, принимать, переживать эту фрустрацию, когда что-то идёт не так, как ему нужно.

Павел: Есть же люди, которые сами по себе очень зависят от этого чувства контроля — не только с детьми, а в принципе у них потребность всё контролировать в своей жизни. А с детьми она ещё и усиливается во много раз. И тогда если что-то идёт не по плану, это вызывает ощущение потери, полной утраты контроля.

Наталья: За этим стоит тревога. Это невозможность переваривать собственную тревогу, т. е. мой контейнер слишком маленький для того, чтобы вместить тревогу, которую мне нужно переварить. И поэтому нужен контроль. Это по разным причинам случается, и в том числе если у родителя нет опыта, чтобы его самого когда-то контейнировали.

Ещё хочу сказать про подростков. Тут очень хорошо, когда папа и мама слаженно работают, если они умеют друг друга поддерживать в родительстве. Например, мама переполнена, а папа рядом. Он не переполнен, он переваривает мамины эмоции, потом они о чём-то договариваются и т. д. Или, наоборот, с папой что-то происходит, потому что поведение ребёнка, подростка, может быть триггером для каких-то переживаний.

От подобных переживаний нас может «снести». И ничего страшного, что нас сносит — мы же все очень живые. А быть проработанными на 100% — это уже стремление к идеалу, и так не бывает.

Но важно знать, что нас триггерит. Основное я уже назвала — это травма отвержения, поскольку у ребёнка происходит активная сепарация и деидеализация родителя. Именно травма, когда родитель словно проваливается. Родители часто говорят: «Меня так нахлобучило!» И родители пытаются с этим «нахлобучило» как-то справиться при помощи подростка. К примеру, сказать: «Веди себя правильно. Слушай меня, чтобы я не чувствовала себя отверженной. Я мама, я столько в тебя вложила, ты мне теперь должен и т. д.».

И очень хорошо, когда родители умеют это слаженно делать, а не топить друг друга: «Что ты опять на него орёшь? Сколько раз я тебе говорила — не надо на него орать!» А папа… Ну, он орёт, потому что с ним что-то происходит. И если мама в этот момент может ему дать поддержку, то он станет нормальным папой, пойдёт и уже нормально поговорит или извинится и т. д.

Вот, кстати, ещё одна важная штука — про извинения. Хорошо бы родителям к подростковому возрасту своих детей научиться извиняться, просить прощения, признавать свою вину.

Павел: Только к подростковому возрасту? Мне кажется, это хорошо и раньше делать.

Наталья: Да, конечно. Но хотя бы к подростковому возрасту. И в процессе подросткового — тоже.

Хорошо, когда родитель признаёт вину и показывает ребёнку, как это можно сделать и как справиться с виной. Что не страшно быть виноватым, что после ссоры есть жизнь, что это не конец всему во всём мире, что потом отношения восстанавливаются и что ущерб можно возместить. И это даёт возможность подростку тоже извиняться за свои поступки или слова, вылетевшие в аффекте. Это очень хорошая база для того, чтобы договариваться.

Но если накопились претензии, которые выходят из родителя в формулировках «ты должен», «ты обязан», и таких претензий очень много — это уже сигнал к тому, что договориться не получится.

Можно на себя примерить: если нам постоянно говорят «ты должен, ты обязан», то у нас возникает инстинктивное сопротивление. Даже если мы знаем, что должны и обязаны. Почему? Дело в том, что мы онтологически призваны к свободе — это в нас заложено. И чем взрослее мы становимся, тем больше ощущаем, что должны иметь право выбора. Любая личность имеет право выбора и может выбрать не то, что другим симпатично — выбрать что-то «неправильное», но это личный выбор.

Мы же хотим видеть наших детей в будущем самостоятельными личностями, которые радостно и успешно строят свою жизнь. Но при этом считаем, что они должны такими стать вдруг. Вот так: раз — и стали в 18 лет, или когда в институт поступят. Нет, это приходит постепенно. И подростковый возраст — очень хороший период, чтобы заложить сейчас то, что раньше не было заложено. В подростковом возрасте это бывает очень сложно, но возможно и нужно это делать.

Ещё поделюсь, что происходит с теми, кому 18 лет. Они уже стали совершеннолетними, оканчивают школу и поступают в институт, начинают активно отделяться от родителей. В этом возрасте — сразу после школы, первый год в институте, — у ребят часто возникает ощущение потерянности.

Я не могу их назвать взрослыми, потому что вижу и понимаю, что с ними происходит — они чувствуют себя потерянными, потому что попадают во взрослый мир со взрослыми требованиями. Часто ещё и родители ведут себя достаточно жёстко: «Тебе 18 лет — иди работать. Холодильник закрыт для тебя — всё, ты вырос. Ты же хотел самостоятельности, вот и будь».

Знаю, в Англии существует уже почти традиция, когда совершеннолетних буквально просто выбрасывают на улицу, выделяя какую-то небольшую сумму. Но где будет жить ребёнок, на что он будет жить, выживет, выплывет — родителям неважно. Не выплывет — ну, не выплыл. Там бывают довольно жёсткие ситуации.

А у нас, наоборот, бывает очень долгое удерживание — наша страна пока ещё не про сепарацию, а про симбиоз. Потому что в семьях не было по-настоящему тёплых, хороших, принимающих отношений. Родителям, у которых это отсутствовало, сложно отпускать детей, потому что очень хочется этим напитаться.

Потихонечку мы идём на такую хорошую, красивую сепарацию — конструктивную, которая приводит к развитию. Приводит к тому, что у нас всё-таки вылупляется, выходит из нашей семьи самостоятельная личность и т. д.

Так вот, 18 лет — это возраст, где может происходить много конфликтов, потому что у родителей завышенные ожидания: «Ну вроде всё: школу закончил, в институт поступил, можно выдохнуть». А ребёнок бросает институт, опять творит какую-нибудь глупость. Это всё очень неожиданно для родителей, и бывает большое разочарование, потому что очень много вложено в репетиторов, и период тяжёлый вроде бы уже пройден, а тут опять наступает. Поэтому ещё раз: родителям нужна поддержка!

К тому же родитель подростка должен обладать рядом компетенций. У нас же как принято: «Родительство — это очень естественно. Чему, зачем этому учиться? Это должно само происходить». А само не происходит, ёлки-палки. К тому же мы не имеем опыта такого родительства, которое отвечало бы нашему времени. Потому что сейчас изменились ценности. А что давали нам и как воспитывали нас — совсем не то, чем мы можем сейчас пользоваться. Более того, всё это приходится разгребать и перевоспитывать себя.

Фактически осознанное родительство потому такое ресурсозатратное, что оно связано не только с воспитанием ребёнка — мы же ещё себя перевоспитываем. Мы сами себе становимся теми хорошими родителями, в которых нуждались, которых у нас не было.

Да, у нас бывают перекосы. Например, когда я родила первого ребёнка, направление естественного родительства было очень ярким: долго носишь ребёнка на руках, долго кормишь грудью, спишь вместе и т. д. Это уже пошёл перекос. Когда родились следующие дети, я в себе лучше разобралась и теперь понимаю, что в тот момент я «докармливала» саму себя — свою детскую внутреннюю часть через своего ребёнка.

И ещё вот что хочу сказать про родителей. Когда рождается ребёнок, с ним, особенно с первым, связано очень много ожиданий, предвкушений, какой он будет. Мамы, например, часто мечтают: «Вот, наконец-то он меня будет любить, будет во мне нуждаться», — потому что у них подобного опыта не было.

Ещё родитель через ребенка реализует какие-то свои видения, задачи, планы. Например: «Он будет фигуристом. Я не стала фигуристкой, или спортсменом, или музыкантом, или ещё кем-то, а вот мой ребёнок будет. Он должен хорошо учиться, он должен стать известным, чтобы его все видели. Потому что это для меня — для мамы, для папы». Это называется нарциссическим расширением — когда мы используем ребёнка по своему усмотрению.

А есть объектное вложение, когда мы видим, какой ребёнок на самом деле, с его сильными сторонами, особенностями, возможностями и невозможностями. И выстраиваем жизнь так, чтобы развивались его таланты.

В идеале к подростковому возрасту ребёнка у родителей нарциссического расширения должно стать по минимуму, а объектного вложения должно быть по максимуму.

И тогда договариваться будет проще, потому что подросток — не тот человек, через которого живём мы, но нам очень важно, как он живёт. И тогда, основываясь на доверии, мы будем понимать, например, если ребёнок курит — значит, ему зачем-то это нужно. Просто сказать «Нельзя курить» не получится, потому что за этим стоит какая-то потребность. И если узнать про эту потребность, то можно подумать, как её удовлетворить другим путём, не таким разрушающим для здоровья.

Павел: Ты привела пример: ребёнок курит. В подростковом возрасте действительно много таких вещей — опасных или разрушающих. Задам вопрос. Допустим, дочка хочет пойти с подружками на дискотеку. А ты вспоминаешь свою молодость, свой опыт и понимаешь, что там много чего может произойти: пьянки, разборки, ещё что-то. В общем, понимаешь, что это небезопасная штука, и транслируешь это на своего ребёнка. Но при этом запретить, сказать «Нет, ты не пойдёшь» тоже не вариант. Потому что ребёнок пускай один, два, три раза подчинится твоей силе, но начнёт тебя ненавидеть за то, что ты не даёшь проводить время с друзьями и делать, что он хочет. Как такие вещи балансировать?

Наталья: Да, Паша, спасибо, очень важный вопрос. Здесь есть несколько моментов.

Во-первых, даже если у нас для нашего ребёнка-подростка не очень много директивных запретов, если мы пытаемся быть с ним на одном уровне и договариваемся — это не означает, что этих запретов не будет. Всё же ответственность за то, что происходит с ребёнком в подростковом возрасте, лежит на нас, а не на нём. Поэтому принимаем решение мы. И мы имеем право принять неправильное решение и потом об этом пожалеть, тем не менее мы его принимаем, мы ведём. И если родитель чувствует опасность, у него всегда есть право сказать «нет».

Об этом нужно помнить, этим нужно пользоваться и не бояться этого. То есть не бояться конфликтовать с собственным подростком. Но это возможно, только когда есть островки доверия, когда есть основа, которая даёт возможность конфликтовать. А если везде конфликт, да ещё и здесь конфликт — это ситуация очень опасная, потому что ребёнок может пойти наперекор, убежать, уйти. И «назло отморожу уши» — из этой серии. Нужно помнить, что подросток при всей своей взрослости — это ребёнок с незрелым мозгом. Он не может просчитать последствия своих действий. Как бы мы этого ни хотели, как бы он ни заявлял, что может — он не может.

У нас есть право сказать: «Нет, я тебя не пущу, как бы я ни понимал, что тебе это важно. Потому что это небезопасно». Ответственность здесь лежит на родителе. Это первое.
Второе. Мы учим ребёнка правилам безопасности. Это нужно и важно проговаривать: что делать, если он оказался в пьяной компании, если к нему пристают — буквально давать инструкции. Сам ребёнок не сообразит. Если нет инструкций, то в стрессовый момент он не знает как себя вести — ребёнок будет растерян, и тогда может случиться то, что не должно случаться. Не должно быть и так, что ты отпускаешь и не знаешь, где твой ребёнок. Здесь инструкция: «Я должна знать, с кем ты идёшь. Оставь мне контакты». Обязательно какая-то связь должна остаться. Мы с ребёнком об этом говорим, снабжаем его инструкциями: когда и кому сказать «нет», что делать, если… и т. д.

Третий момент. Ребёнку нужна возможность поговорить с родителем, пофантазировать, например, на темы «курить, покурить травку, принять наркотики» — не в смысле, что он этого хочет, а про то, что это существует. Родитель ведь как часто делает? Он прячет голову в песок: «Если я об этом не говорю, значит, этого не существует». Это очень детская позиция — считать, что если я про секс, про наркотики, про суициды не буду говорить, то ребёнок про это не узнает, и его не затронет. Это очень опасный путь, потому что затронет. Только ребёнок не будет знать, куда с этим прийти.

Вот если про это можно поговорить, даже про мысли о смерти, про суициды, про то, что дети об этом думают и фантазируют — им этого не нужно будет совершать. Часто дети что-то делают, исходя из своих фантазий, иногда не различая фантазию и действительность. А если есть возможность с кем-то про это поговорить, это необязательно делать.

Поэтому мы возвращаемся к тому, что родителю нужно ориентироваться в подростковом возрасте и хотя бы понимать, что может быть и что нормально.

Паша, я ответила на твой вопрос?

Павел: Да, ты ответила очень хорошо. Ещё один вопрос про «договариваться». Вот мы говорим «договориться с кем-то». Если это между двумя взрослыми, то часто подразумевается, что если я хочу что-то получить, мне нужно что-то предложить, как-то заинтересовать или замотивировать. Создаётся некая договорённость: ты мне — я тебе.

А с ребёнком часто под договорённостью всё-таки имеется в виду, что он должен выполнить то, что мы хотим. Например: «Мы с тобой договариваемся, что ты идёшь гулять, но приходишь домой до 9 часов вечера. Мы с тобой договариваемся, что ты делаешь домашнюю работу, потом ты получаешь телефон поиграть». Но здесь же нет мотивации для детей. Мы, родители, всё равно под договорённостью хотим просто получить выполнение неких условий от ребёнка. Вот как, на твой взгляд? Должна ли договорённость содержать некую мотивацию, некую «вкусняшку» для него или что подразумевается под этим?

Наталья: Вот какая здесь может быть «вкусняшка» для ребёнка. Конечно, он должен понимать, что с ним договариваются, и у него есть право тоже что-то сказать про это. Можно спросить ребёнка: «А как ты это видишь?» И выслушать его. И в рамках этой договорённости родителю немножко подвинуться в своих требованиях. Ведь то, что ты сказал — это требования родителей. Можно чуть-чуть в них подвинуться. Например, выслушать ребёнка, почему ему в 9 неудобно приходить, почему он хочет в другое время, и изменить своё требование. Мы же помним: нас выслушали, и у нас есть возможность услышать другого. Тогда ребёнок уже готов договариваться, потому что родитель ему говорит: «Да, я слышу, что тебе это важно. После того как я тебя выслушал, я готов предложить — давай будешь приходить в 9:15». И у ребёнка остаётся ощущение, что с ним договорились.

Павел: Что его выслушали и пошли навстречу?

Наталья: Даже не пошли навстречу, а договорились. Когда родитель требует, он звучит один — важны только его потребности, его видение. А ребёнок получает опыт, что его чувства и мысли никому не интересны.

Но у ребёнка тоже есть своё видение — он же не просто так не хочет сейчас, например, делать уроки. И вообще, чтобы ему научиться использовать своё время, ему важно это проговаривать. Кто-то должен его спросить: «А как ты это видишь сам? Как ты это сделаешь?» Ребёнок начинает включаться, у него появляется, как я это называю, очень важное ощущение авторства собственной жизни. Он постепенно понимает, что он тоже значим. И то, как он думает — это тоже значимо, потому что: «Меня услышали. Родитель изменил своё требование в соответствии с тем, что я сказал». У ребёнка остаётся ощущение, что можно договариваться.

Но это не означает, что всё время так будет. Иногда родитель может сказать: «Нет, это будет так, и всё! Это не обсуждается просто потому, что я твой родитель». Ребёнок получает разный опыт.

Мне нравится правило «30-30-30-10». 30% — когда мы настаиваем на своём. 30% — когда мы договариваемся с ребёнком. Ещё 30% — это когда мы уступаем ребёнку, т. е. выслушали его, согласились и поменяли своё решение. И 10% -когда мы «косячим», например, когда мы в аффекте рубим сплеча. Это идеальная формула.

Понятно, что процентовка может быть разной. Но примерно в этом ребёнку хорошо бы получать опыт — что может быть по-разному: когда с тобой договариваются, когда тебе уступают, когда от тебя требуют. И что делать, когда косячат: как извиняться и восстанавливать отношения.

Павел: Действительно, звучит идеально. И дай бог, чтобы в каждой семье получалось как-то приближаться к реализации этой формулы. Наташа, большое тебе спасибо за очень интересный, информативный рассказ. Всё очень чётко, по делу и можно пользоваться тем, что ты сказала — брать как инструкцию к применению.

Наталья: Спасибо тебе, Паша, за то, что помог раскрыть эту тему. У тебя талант задавать правильные вопросы.

Павел: Спасибо.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

© Запрещено копирование материалов без письменного согласования с администрацией сайта.

ИП Лейкина Наталья Валерьевна ОГРНИП 317774600014225 ИНН 774320426470
Политика конфиденциальности
Яндекс.Метрика